«Даша меня не видела, но держала за руку»

Даша сильно уставала, ей стало тяжело даже просто ходить. Сдали анализы, пока ехали домой, нам позвонили и сказали, что у нее очень высокий уровень лимфоцитов. Направили в Ставропольскую краевую больницу, в отделение детской онкологии. Там уже поставили диагноз — острый лимфобластный лейкоз — и начали химиотерапию.

От «химии» у Даши конкретно обнулился иммунитет, но в остальном вроде ничего, дочь стала чувствовать себя лучше. Ей даже разрешили гулять, а я был рядом, чтобы подхватить, если у нее вдруг закончатся силы. Все шло своим чередом, но тут у Даши выскочили прыщики на лице. Она их выдавила, и лицо начало опухать. Врачи решили, что это аллергия на химиотерапию, не страшно. Мажьте лекарством, мол, и все пройдет. Да вот только не проходило, а становилось хуже.

«Я дня три была в отключке?»

Мама мальчика, который лежал с Дашей в одной палате, посоветовала обратиться к профессору Карачунскому в Центр Димы Рогачева. Мы связались с Александром Исаковичем, объяснили ситуацию, и он сразу сказал, что нам надо срочно в Москву. Дашу везли туда на реанимобиле, отек уже был такой, что глаза не открывались и она ничего не видела. Мы с женой на машине ехали рядом.

Дашу положили в реанимацию, за нее дышал аппарат ИВЛ. После обследований выяснилось, что это была не аллергия, а синегнойная палочка. Из-за некроза пришлось удалить часть кожи и мягких тканей лица. Мы с женой менялись: то я с дочерью, то она. Даша еще была подключена к аппаратам, вся забинтованная, ничего не видела, но уже чувствовала, что я рядом, держала меня за руку. Когда пришла в себя, спросила: «Я дня три, наверное, была в отключке?» А на деле почти полтора месяца. 

Потом Дашу перевели в другое отделение. И мы с ней заново учились вставать, сидеть, ходить. Вообще, когда мы первый раз в Центр Рогачева приехали, я думал, что в сказку попал. Не из-за того, что он современный и красивый. Дело в людях. Врачи, медсестры и медбратья такие внимательные, обходительные, добрые. Чуть что требуется — они уже тут как тут.

«Будете плакать — я с вами разговаривать не буду»

Отличается ли папа в больнице от мамы? Даже не знаю. Я, как все, и в магазин ходил, и еду готовил, и перевязки делал, чтобы хирургов лишний раз не беспокоить. Наверное, папы чуточку эмоционально спокойнее, да и все. Я работал в МВД, сейчас в отставке. Поэтому умею держаться твердо. Родственники звонили, спрашивали насчет здоровья Даши и начинали плакать. Я им сразу сказал: «Будете плакать — я с вами разговаривать не буду».

Даше, конечно, было тяжело. Когда ее из реанимации перевели в обычную палату, мы с ней оба немного всплакнули. Она еще не видела, что у нее с лицом, но уже все понимала. Сам я, конечно, тоже переживал. И когда только диагноз поставили, и после. Внутри накатывало, но нужно было собраться. Сам не знаю, откуда силы брались. Говорил: «Ничего, доча, все поправимо, все будет хорошо». А она у меня с характером. Прошло не так уж много времени, и вот уже не мы ее утешали, а она сама успокаивала детей, которые только поступили в клинику и которым было страшно. Она там столько друзей себе нашла.

От болезни Дашу отвлекало творчество, учеба, праздники и экскурсии, например, в Музей космонавтики на ВДНХ. А когда нам разрешили выходить за территорию, первым делом мы с Дашей поехали на Красную площадь. Так и пролетели полтора года — за лечением и реабилитацией.

27 операций спустя

Сейчас у нас все хорошо. На днях Даша поедет в Москву латать щечку, впереди установка глазного протеза. Она уже 27 операций перенесла под общим наркозом. Постепенно двигаемся к цели, далеко вперед не заглядываем.

Болезнь Дашу не изменила, она какой была по характеру, такой и осталась. Живет обычной жизнью 17-летнего подростка: поступила в колледж на дизайнера, ходит на дискотеки и время от времени напоминает, что ей в августе 18 лет, а значит, гулять сможет хоть до утра. И ведь не переспоришь. А еще Дашка активная: и на рыбалку со мной, и в лес, и в горы — да куда хочешь. Она папина дочка.